Л итературное оправдание иуды искариота как дидактический жест




Скачать 220.01 Kb.
НазваниеЛ итературное оправдание иуды искариота как дидактический жест
Дата конвертации02.06.2013
Размер220.01 Kb.
ТипДокументы
А.В.Татаринов

ЛИТЕРАТУРНОЕ ОПРАВДАНИЕ ИУДЫ ИСКАРИОТА

КАК ДИДАКТИЧЕСКИЙ ЖЕСТ

Тот, кто хорошо знаком с творчеством А. Роб-Грийе и Ю. Мисимы, Х.Л. Борхеса и В. Сорокина, Б. Виана и Ю. Мамлеева, научился не удивляться этическим парадоксам, спокойно, с легкой отстраненностью осматривая цветы зла в литературных произведениях XX века. Но даже искушенный читатель начинает недоумевать, почему с таким постоянством, с такой страстью и мифотворческим задором авторы художественных текстов о евангельских событиях превращают соборно проклинаемого предателя в таинственного героя, подчас затмевающего собой литературного Христа. В дидактическом пространстве литературных (стилизованных) апокрифов образ Иуды занимает видное место. Попытаемся разобраться в причинах этой художественной реабилитации и в целях, которые ставит перед собой текст, избавляющий Искариота от христианского удара. Избегая детального представления сюжетов необходимых произведений, сконцентрируемся на итоговых суждениях, появляющихся после прочтения романа Т. Гедберга «Иуда. История одного страдания» (1886), рассказа Л. Андреева «Иуда Искариот» (1907), драмы У.Б. Йетса «Голгофа» (1921), романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита» (1940), рассказа Х.Л. Борхеса «Три версии предательства Иуды» (1944), романа Р. Грейвза «Царь Иисус»(1946), романа Н. Казандзакиса «Последнее искушение» (1951), романа Г. Панаса «Евангелие от Иуды» (1973), романа Э. Берджесса «Человек из Назарета» (1979), повести С. Эрдега «Безымянная могила» (1994), романа Н. Мейлера «Евангелие от Сына Божия» (1997), романа Э.-Э. Шмитта «Евангелие от Пилата» (2000).

_____

История христианской риторики показывает, что для имени, которое свободно покидает изначальный сюжет и расширяется до символа, входящего в разные контексты, вечные муки вполне реальны. Можно спорить о том, имеет ли отношение бесконечное страдание к самому Иуде, был ли он таким, каким представлен в канонических Евангелиях, и был ли он вообще, но имя, скованное особым авторитетом Писания, не нуждается в отождествлении с плотью и кровью и продолжает быть лаконичным, сжатым до предела явлением ада. Чтобы создать его образ, можно вслед за Данте представить систему кругов и тысячи грешников, вмерзших в лед или горящих в пламени, а можно просто сказать: Иуда. В этом случае проклятое имя само обозначит пространство бесконечных мук.

Религиозная словесность, управляющая штампами светской риторики, онтологизизирует имя, поддерживает присутствие в нем постоянных смыслов. Литература знает и другой путь: художественное спасение имени от навеки прозвучавшего приговора, освобождение архетипического героя из риторического ада. Литература – не Христос, но есть нечто религиозное в стремлении писателей XX века обязательно простить Иуду, показать его невиновным, несчастным мучеником, жертвой садистских комплексов человечества, которое всегда находит себе дьявола для нескучной борьбы. Юридические формы нравственной оценки – суд, приговор, наказание, проклятие – не вдохновляют писателей. Согласие с авторской позицией в повести Эрдега или романе Казандзакиса приводит к реабилитации Искариота, к деконструкции устойчивого знака. Появляется ли яростный зилот, пришедший к Христу и выполнивший его волю, или печальный стратег, ставший первосвященником и создавший христианство, главное – исчезает герой, которого можно держать в той области сознания, где всегда присутствует ненависть.

Ненавидеть Иуду писатели не хотят. Причин – несколько. Очевидно, что этот герой – официально заклейменный – предоставляет возможность для глобальной сюжетной инверсии. Даже сохраняя евангельскую фабулу (Иуда совершает те же поступки, что и в каноническом тексте), стилизованные апокрифы взрывают священную историю. Взрыв, который происходит в пространстве литературы, достигает, как эхо, и религиозных областей. В итоге – произведение повышает свой статус; такие заглавия, как Евангелие от Иуды и Три версии предательства Иуды, сразу же устанавливают контакт между текстом и читателем, заставляя последнего искать смысл в соотнесении благой вести и погибшего предателя, ее приносящего, общепризнанного падения из-за сребролюбия и разных вариантов истолкования отступничества от Христа.

Инверсия – актуализирующий ход, но одним желанием получить известность и попасть в значимый сюжет вряд ли можно объяснить литературное утверждение оправданного Иуды. Имеет значение и милосердие, жалость к падшему герою, ставшему всемирным пугалом. В этом милосердии присутствует, на наш взгляд, и вполне понятное психологическое желание оправдать самих себя, включить себя – прощающих – в общий круг божественного и человеческого милосердия. Иуда выходит из ада, с его уходом очищается последний круг бездны. Ад пустеет и исчезает. Там больше нет самого главного преступника. Значит, нет там человека вовсе.

Возможно, особую роль играет эффект привыкания. Цельный сюжет, став родным для нас, распространяет положительную энергию и на все свои части. Иуда Искариот, каким бы безнадежным грешником он ни был, пробуждает ассоциативные связи с воскресением и спасением. Можно не быть опытным гностиком и не повторять вслед за сторонниками подпольного взгляда на Евангелие, что если бы не было предательства, не состоялось бы распятие, а без смерти на кресте не пришел бы и час воскресения, и при этом оценивать Искариота как фоновую фигуру, позволяющую личности Иисуса раскрыться еще полнее. К тому же Иуда – не просто злодей, переходящий из текста в реальность и угрожающий нам за ближайшим поворотом, он – побежденный грешник, разоблаченный предатель. Его поражение подтверждено и воскресением Христа, и собственным самоубийством. Говорить о преодоленном ужасе часто бывает приятным.

Мы склонны по-иному относиться к падшим и мучителям, если они оказались в одной с нами истории, перестали быть чужими, отделенными холодной буквой закона, и стали творцами или жертвами общей судьбы. Тогда круг родства может неожиданно расшириться, включив в него наших безусловных антагонистов. Пребывание в одном пространстве сближает, заложник и террорист соединены одной сюжетной цепью. В данном случае сюжет – нечто большее, чем просто литературная ситуация. Для сближения Иуды с Христом, предателя с читателем есть психологические предпосылки. В рассказе Х. Кортасара «Лента Мебиуса» у насильника и несчастной жертвы совместная посмертная жизнь, они становятся самыми близкими душами. В том, что погибшая девушка и парень, изнасиловавший ее, входят в единое кубическое бессмертие, – есть шизофреническая идея, знак декадентского нездоровья. Есть здесь и гротескно усиленная мысль о малоизвестном прощении, о сближении тех, кто попал в ритуальный сюжет с участием палача и жертвы.

Быть вместе важнее, чем быть просто рядом. Ученики Иисуса следуют за ним, повторяют слова Учителя, но до поры до времени они отделены от него стеной трусости и непонимания. Евангелисты изображают их как потенциальных апостолов, которым еще предстоит пережить свою Пятидесятницу. Поэтому они так часто думают о не святом, не понимают смысла пророческих слов, засыпают тогда, когда нужно бодрствовать. Они не способны сознательно предать Учителя, договориться с фарисеями о выдаче опасного для них Сына Человеческого, но убежать, скрыться из Гефсиманского сада могут вполне. Иуда, напротив, в кульминационных сценах сближается с Христом. На последней общей трапезе он – главный, после Иисуса, герой. Поцелуй – полисемантический жест, который связывает Иисуса с Искариотом, а не с другими учениками.

Мистериальный характер евангельских событий очевиден. Мистерия – священный театр. Действо, которое представлено в нем, происходит на разных уровнях бытия, оно – всегда богочеловечно по своей структуре и целям. Цель – спасение. Катарсис, в отличие от классической трагедии, не только в эффекте сопричастности благородному герою и очищении от страстей через ужас и сострадание, но и в телесном воплощении надежды, в зримом факте победы над смертью. Герой обретает жизнь в нашей душе, воскресает он и в самом сюжете. В мистерии иные – не театральные – отношения между человеком и его ролью, но и здесь актер, принимая на себя образ зла, включен в общий сотериологический замысел. Онтологически злым он не становится. Когда цель достигнута, маски снимаются, а плодами победы пользуются все. Даже если актера пришлось принести в жертву, он жив по существу и, главное, включен в пространство вечной жизни, не страдающей оттого, что физическое существование прекращено.

Актер, играющий злодея, не перестает быть добрым человеком, несмотря на темную энергию маски и роли. При чтении литературных апокрифов часто возникает мысль: Иуда – гениальный актер, сыгравший сложную роль и погибший на сцене духовно и телесно. Время текста его уже не отпустит, здесь актер и роль стали одним целым, и средневековое избиение человека, играющего Иуду или Каина, странным с позиции текстового хронотопа не выглядит. Но в реальном времени суд над актером за великую игру не предусмотрен. Такого человека можно бояться, оценивая его способность к перевоплощению, готовность и умение быть злым в театральные часы. Но этот страх ближе к восхищению, чем к проклятию. Одна из задач, которые решают авторы стилизованных апокрифов, заключается в отделении реального события от его ритуального оформления. Многим хочется спасти жертвенного, умного и совершенно бесстрастного Иуду от священного обличения. Евангельская история трактуется как цепь событий, в которых одни принимали участие непосредственно, не зная о многих подтекстах (ученики, фарисеи, Пилат), а другие – посвященные в замысел режиссера (Христос и Иуда) – жили и играли одновременно.

Ненависть к Иуде стремительно уменьшается. И это неудивительно. Ведь если мы признаем верной логику священного театра, то Иуда – соединение маски и скрытого за ней смысла. Маска чудовищна, но сущность, скрытая за ней чиста и неподвластна видимому, но лишь сыгранному, изображенному преступлению. При этом резко возрастает неприятие фарисейства, ведь ученики и книжники не играли в трусов и злодеев, а были ими на самом деле. Фарисейство – ключевой негативный образ стилизованных апокрифов. Он может принять в себя и личности предполагаемых читателей, осуждающих Иуду (за предательство), автора (за кощунство) и всех, кто с ним в целом согласен. Текст становится проверкой читателя на состояние души. Художественная реабилитация Иуды – одна из провокаций, которую предлагают Андреев или Панас для читателя, который может быть обвинен в фарисействе, если не признает право автора на инверсию.

Воссоздание фарисейского комплекса – основной прием самозащиты в евангельской прозе. Логика восприятия образа Искариота – Не каждый проклинающий достойного проклятия добр – определяет круг востребованного милосердия. Можно использовать форму праведного гнева, принять позу этически совершенного человека, оставаясь порождением ехидны и яблоком, сгнившим внутри, а снаружи блистающим красотой. Нет ничего формальнее, чем официальное порицание, позволяющее всем, независимо от совершенства нравственной жизни, участвовать в хоре, поющем анафему архетипическому врагу, который, вполне возможно, давно покинул пределы своего заклейменного имени и переместился в душу толпы, утратил контуры хорошо распознаваемого знака и стал героем внутреннего мира. Иуду ритуального текста активно ненавидят Иуды реальной жизни – более циничные и жестокие, чем непосредственный носитель имени. Такой вывод возможен после прочтения рассказа Леонида Андреева, который со свойственным ему радикализмом оформил миф об иудином человечестве. Оно всегда убивает праведника, а потом с радостью и восторгом предоставляет ему для вечной жизни пространство памяти.

Евангельская проза отразила значимые для словесности 20 века комплексы: страх перед нравственной определенностью и неприятие оптимистического мировоззрения. Призраки догматизма и тоталитаризма появляются там, где звучат слова о четком знании истины и о пути, который эта истина предусматривает. Подозрение в лицемерии распространяется на всех, кто принимает этический знак в классическом значении, кто не настаивает на амбивалентности и релятивизме, не считает их идеальными формами расширения содержания. В стилизованных апокрифах от читателя ждут согласия с деконструкцией. В этом ожидании – призыв к игре, к рискованному эксперименту, в ходе которого Искариот примиряет нимб. Есть в игре и дидактический призыв – смирить праведный гнев и избавить себя от поношения Иуды во исполнение заповеди любви к врагам своим. Этот скрытый призыв несомненно, есть, несмотря на то, что игровые аспекты мифотворчества в стилизованных апокрифах видны лучше.

Стоит сказать и о значении трагизма и оптимизма в художественных поисках нового Иуды. Давно стало общим местом вещать о суровом, часто непросветленном характере духовных исканий ушедшего столетия. Утрата смысла реальнее его обретения. Абсурд подстерегает на каждом шагу. Нравственное воодушевление и предощущение положительного бессмертия кажутся большим безумием, чем любой внутренний и внешний жест, подчеркивающий позу нового Иова. У него не умирали дети, не пропадало имущества. Новый Иов не мучается от проказы, не гниет заживо. Все катастрофы – в сознании, в мысли о безграничном одиночестве, о путешествии на край ночи, которому нет конца. Слова библейского Иова, никогда не отворачивавшегося от Бога, звучат здесь в чудовищном усилении. А если ответ на онтологические претензии и прозвучит, никто его не услышит.

Оптимизм начинает представляться мировоззрением слабых. Распятие, которое преодолевается воскресением, уже не впечатляет, так как напоминает необходимую операцию, приводящую к выздоровлению. В символе креста интеллектуал способен разглядеть знак сказочного финала. Образы протестантского сентиментализма переносятся на все христианство. Начинают беспокоить оптимизм Рождества и радость Пасхи. Горечь Страстной недели исключается из итоговых суждений. Христос воскрес, ученики стали апостолами. Иуда получил по заслугам. Все справедливо.

Классический христианский сюжет вызывает подозрение в недостатке истинного (мрачного) трагизма, где пафос страданий – налицо, а катарсис – нерешенная проблема. Создается впечатление, что воскресший Христос раздражает не сверхреальным характером победы над смертью, а тем воодушевляющим оптимизмом, который может вызвать в сознании современного, измотанного штампами человека воспоминания о стандартном финале голливудских фильмов.

В стилизованных апокрифах трагедия Иуды часто значительнее трагедии Христа. Одного примет вечная память, церковный народ и просторы обожествления. Другой проклят навсегда, обращен в раба людского негативизма, сделан мифологическим тренажером для нашего праведного гнева, санкционированных проклятий. Трагизм там, где воля и сознание, способные его вместить. Таков Иуда в рассказе Андреева. Иисус здесь почти эфемерный дух, растворенный в грубых и слепых душах учеников, в сознательной деятельности Искариота, который любит Агнца, но твердой рукой ведет его на крест. Любя и зная о близкой смерти, скорбя о человеке и готовя его страшное разоблачение, Иуда движется к гибели. Но это – не падение в ад, а нисхождение в глубины человеческого эгоизма для его воссоздания в образе, который будет виден всем. У Андреева кенозис, юродивое погружение в злую человеческую плоть, в смердящее тело мыслящего тростника, отвратительного своим согласием с любым направлением ветра, – дело Иуды Искариота. Иисус страдальчески и любовно смотрит на мир, иногда лаская взглядом несовершенных людей. Дело делает Иуда.

Пустотность времени и пространства, принимающих любое слово и подчиняющихся ему, – онтология мира С. Эрдега. Иисусу в «Безымянной могиле» надоело быть попугаем, и нет больше смысла в повторении уже сказанных учительных слов. Его успокоение – в смерти. Она скрывает сильно уставшего человека. Иной путь у Иуды. Это ему предстоит обустраивать пустоту мира, стать трагическим мифотворцем, жить, ежечасно воскрешая веру в бессмертие, но самому этой веры не иметь. Лежит под землей Иисус, успокоенный безымянной могилой. И несет свой крест Иуда, создавая христианство в обмане, который по-своему свят.

С авторским желанием героизировать Иуду встречаемся мы и в романах английских писателей – Грейвза и Берджесса. Искариота стараются сохранить в памяти как неудачника с доброй душой, чуждого сребролюбия. Иуда хочет сделать, как лучше. Он знает, что смерть – зло, он видит, что Учитель собирается умереть, следовательно, его нужно спасти. Активность в деле спасения ускоряет смерть Христа и приводит к собственной гибели. Роман Берджесса завершается размышлением об игре, которой научил Иисус, призвавший легко относиться к жизни. Но до игры ли Иуде, повесившемуся на дереве?

В рассказе Борхеса Иуда Нильса Рунеберга скрывает в себе Божество, навеки ушедшее от человека в образе непрощенного преступника. И пока Иисус вновь говорит о милосердном Отце, сам Господь выдерживает презрительные взгляды людей, ненавидящих Искариота. Такой Бог – творец подполья и создатель царства подтекстов – воскресать не хочет. Он упивается трагическим одиночеством. Оптимизм соединения ему чужд. Чужд он и герою пьесы Йетса, который сознательно отказывается от спасения и вечной жизни. Он не желает принять Бога как очевидность закона, как новую власть, вне которой нет жизни. Это трагедия отчуждения от сакральной сферы, где вместо естественного покоя птиц и тихого угасания в закономерной смерти – шум вечной жизни, бытие, из которого нет выхода.

В романе Казандзакиса есть трагедия Христа. Он противится божественному призыву стать избранным мучеником, хочет остаться в повседневности, любить и жить, как подобает простому человеку. И все же становится учителем трудной, приносящей страдания любви, идет к необходимой смерти, переживает искушение семейным счастьем и, наконец, обнаруживает себя распятым на кресте. Выбирая между смирением и бунтом, успокоением в личной жизни и крестной дорогой, Иисус состоялся как герой трагического выбора. Но так же состоялся и Иуда, подчинивший зилотский романтизм, свое иудейское мессианство Христовой любви. Иисус, начавший роман с предательства (он делал кресты для распятия героев священной войны), предательством продолживший путь (он пережил семейную радость как спасение души), завершил его спасением на кресте. Читатель уносит с собой образ Христа, радостно признавшего героическую смерть. Иуда, живший лишь одной мыслью – о спасении Израиля, должен проделать путь, противоположный Христову. Его судьба – стать предателем, быть сильным, и поэтому взять самый тяжелый груз. Один победил самого себя и показал человеку пример бескомпромиссной борьбы. Другой тоже победил самого себя, помог Христу победить искушения и приобрел – смерть. В «Последнем искушении» автор, знающий об этой смерти, пытается спасти от нее героя.

Изменения, которые происходят с образом Иуды, следствие новой модели мира, в котором оказываются священные события. Отца, посылающего Сына к человеку, здесь нет. Отец – это стратегия и управление, это распинающая Любовь, знающая о цене спасения. Присутствие Отца оформляет религиозный хронотоп, актуализирует теологический уровень. Отец – это функция власти и высшего знания, образ направляющей воли, который определяет поступок и в том мире, в котором совершенно нет теологии.

Мотив сыновства Иисуса, если понимать под ним взаимодействие с сильной личностью, поиск любви и авторитетной поддержки, в стилизованных апокрифах усиливается. Отцом становится Иуда. В евангельской прозе Христос – не Богочеловек. Если божественность и фиксируется текстом, концентрируется в антропоморфном образе, как в романах Сарамаго или Берджесса, то авторская ирония сразу же корректирует читательское отношение, способствует отторжению от религиозных смыслов. Здесь Иисус – человек, который остается в фабульных границах Писания, он лечит и воскрешает, говорит новозаветными словами, идет на крест, но все эти действия лишены особой энергии, в них нет причастности иному уровню бытия. Если для евангелистов канона Отец и Сын – одно, в словах и действиях Иисуса – Господь, то в художественных текстах о Христе на первом плане оказывается сиротство человека, может, гениального, но бесконечно одинокого. У авторов стилизованных апокрифов нет задачи сделать чудо, будь то изгнание бесов или насыщение хлебами, событием, вызывающим безусловное доверие. Исцеления и другие сверхъестественные события происходят как бы автоматически. Онтологическая глубина отсутствует. Читатель, который пожелает сравнить канонического Христа с героем литературных апокрифов, убедится, что литературный Иисус лишен главного – образа истины в нем. Поэтому воскресший Лазарь вызывает ужас и отвращение, но только не радость возвращенной жизни. Да и сам Иисус недоумевает, что сделал он с усопшим товарищем, как и зачем поднял его из гроба.

Об Иуде как об отце Иисуса мы говорим не в теологическом смысле. Богословие тут не при чем. Дело в образе волевого усилия, в координации пути и даже посмертной памяти, которой часто управляет Искариот. Отцовство, покинув трансцендентальные сферы, утратив значение сверхъестественного источника, обнаруживает себя в особом характере, в определенном отношении к слову и поступку. Читатель наблюдает за игрой в Отца, и эта инверсия евангельского мотива отношений Отца и Сына еще раз знакомит с мыслью о том, что Бога нет, а все его реальные функции воплощены в самом человеке. Этот человек – Иуда, образ трагического Отца, готовящего смерть и прославление Сына.

У Леонида Андреева Иуда – не только отец, но и мать, в муках рождающая образ распятого праведника. Кто видит тотальное несовершенство рода человеческого? Кто знает души учеников, полные страха и лицемерия? Кто определил план действий, способных пробудить людей от спячки? Кто берег Иисуса от случайной смерти и вел его на крест? Только Иуда. Анализируя андреевский рассказ, можно спорить о поступках главного героя, но созидательный (даже в своих негативных аспектах) характер деятельности Иуды выглядит бесспорным. Сын у Андреева – почти детская чистота Иисуса, возвышенная наивность и непротивление. Отец – знание, порождающее поступок, всеприродная мощь (Иуда – зверь, человек, бог и камень), способная сокрушать любимое. Человек настолько мелок в рассказе, что сам, без действия Искариота, не способен даже довести Иисуса до креста.

Другой аспект отцовства Иуды затронут Г. Панасом. В романе польского писателя сам Учитель оберегает своего соратника от смерти ради качества и продолжительности своего посмертного бытия. Иуда – олицетворенный практицизм, прагматизм умного и в целом нравственного человека, который может быть одновременно купцом и апостолом, страстно влюбленным мужчиной и спокойным философом, чуждым крайностей. Иисус – гениальность себя не сберегающей жизни, в которой экзистенция всегда выше рефлексии. Иуда не отличается пафосом и озарениями, но он способен хранить и сберегать. В нем рационализм творящей памяти.

В повести С. Эрдега Иуда оказывается посмертным Христом, посредником между реальным временем и вечностью, которая принимает мифологически организованные события. Для того чтобы Иисус стал мифом, необходим Иуда. Только ему под силу отказаться от личной судьбы и посвятить жизнь превращению распятого Иисуса в Христа. Для того чтобы это превращение состоялось, необходима организация. Искариот должен создать Церковь, сделать идею предметом веры.

В классическом истолковании образа Иуды Искариота евангельский предатель сближается с сатаной, становится податливым телом для духа отрицания. Он – сын погибели, ставший исполнителем дьявольского замысла. Этот важный для Священного Предания мотив остается в стилизованных апокрифах на периферии текста. Впрочем, если читатель будет специально искать знаки демонического характера героя, он сможет их найти. В повести Тора Гедберга Иуда лишь тогда находит успокоение и получает духовную силу, когда отправляет Иисуса на распятие, переводит его из экзистенциальной любви-ревности в чистую любовь, не ограниченную временем и пространством. В рассказе Леонида Андреева Искариот не ограничивается распятием лучшего из людей. Ему важно превратить частную историю предательства в грандиозный сюжет порицания, а может быть, и отрицания человечества, которое решило получить на Голгофе новый заряд оптимизма. В «Трех версиях предательства Иуды» не сложно признать дьяволом самого Рунеберга, в чьем сознании предатель оказывается подпольным божеством, скрывшимся от человека за стеной проклятия. Если дьявол присутствует в этом рассказе, то он не в страсти, не в вульгарной корысти, а в интеллекте, в экспериментальной игре с нравственными архетипами. В романе Г. Панаса герой-рассказчик не способен сконцентрироваться на образе Христа и спастись верой в него. Здесь Иуда увлекается любовью и бизнесом, философией и политикой. Он растворяет Христа Спасителя в многочисленных контекстах. В пьесе Йетса «Голгофа» Иуда не только отказывается от мира, в котором власть Господа абсолютна, но и сам мечтает стать Богом. Путь – предать Христа, отказаться от Богочеловека, убить того, кто принес абсолютную власть.

Иуда может предавать и убивать, саркастически высмеивать апостолов. Он может злиться, гордиться собой, впадать в уныние. Иногда его настигает тщеславие, но особенно ревностно авторы настаивают на другом: Иуда любит Иисуса, он свободен от самых низких страстей (чревоугодия, блуда, сребролюбия), союз с дьяволом – не его судьба. Можно говорить о том, что в литературных апокрифах XX века оформляется один из главных архетипов модернистской цивилизации – Иуда-Христос, соединяющий двух евангельских героев, разведенных по разным полюсам священного сюжета, в одну художественную личность. В принципе, читатель может отмахнуться от нее, связав это рискованное соединение с методом кощунственной инверсии, необходимой для дешевой популярности произведения. Но в этом случае вне рассмотрения останется важный психологический парадокс, этическая концепция, реальность которой подтверждается всем развитием христианской цивилизации.

Для того чтобы оценить концептуальный образ Иуды-Христа как реальную проблему, пространство мировой словесности покидать необязательно. Приведем несколько примеров, на наш взгляд, наиболее очевидных. В старофранцузской героической поэме «Песнь о Роланде» христианство немыслимо без меча, без батальных сцен, без избиения язычников, которые образно сближаются с воинством сатаны, а исторически соответствуют исламских народам. В образе Роланда – священное житие Христа. Структура текста призывает слушателей и читателей обрести себя в едином сюжете, представляющем двухуровневую модель. На непосредственном текстовом уровне сражается отважный герой, погибающий за Родину и остающийся в вечной песенной памяти. На уровне близкого и всем доступного подтекста происходит кодирование исторической войны, которая предстает религиозной историей о сыне, вызвавшем на бой сатану и своей жертвой победившем его. Такой сатана изгоняется не постом и молитвой, а праведным гневом, освященным убийством. Расчленение врага, венчающее мощный удар, – знак духовной победы. Вместо смирения – воинская доблесть и гордость, вместо любви к врагу – его уничтожение. Голгофа остается, но тот, кто умирает на новом кресте, не выпускает из рук меч.

В трагедии Шекспира «Гамлет» датский принц, развязывая узел семейной драмы, высоко поднимается над социально-психологическим контекстом событий. Речь идет не о ликвидации Клавдия и не о перевоспитании Гертруды, чьи поступки становятся первым сигналом о том, что «весь мир – тюрьма». В душе героя происходит консолидация всех образов мирового несовершенства, на первый план выходит проблема расшатавшегося века, который необходимо восстановить. Гамлет благороден, его судьба – пример трагического одиночества, почти безысходного страдания, преобразованного в слово и дело. В этом мире нельзя простить врагов, потому что такой шаг не исправит убийц и лицемеров. Здесь нет смысла обрести себя в молитве, построить внутренний монастырь, так как Бог перестал быть очевидным творцом и спасителем. Все приходится делать самому, прибегая к методам своих врагов. Гамлет становится притворщиком, циничным актером. Он поддается ненависти, мести, становится прямым или косвенным виновником многих смертей. Он стал черным принцем, но не утратил благородства и внутреннего света. Нельзя изменить мир или хотя бы поставить перед ним радикальный вопрос о жизни и смерти, не взяв на себя тяжкий груз непросветленных, нехристианских состояний и качеств.

Конечно, Гамлет – не Христос, как и лирический герой Франсуа Вийона, как Данте, спускающийся в ад, как юродивые герои христианской словесности, эпатирующие мир безумным, иногда очень жестоким поведением. Они – светоносный центр, оформляющий художественное пространство, личностное ядро текста, которое делает значимым, по-своему идеальным определенный тип поведения. Гнев и месть, словесное убийство и судебный пафос, жестокий смех и частые обличения официальной праведности согласованы здесь с жаждой спасения, со стремлением к добру. Дон Кихот, борющийся с бездушной обыденностью, должен быть сумасшедшим, обязан быть готов к тому, что последствия святой войны могут быть неожиданными. Фауст, приближаясь к финальной сцене вознесения в трагедии Гете, губит Маргариту, Филимона и Бавкиду. Он сооружает башню, ассоциативно связанную с башней Вавилонской, и все же спасается по замыслу автора.

Эпицентром зла предстает фарисейство. В борьбе с ним расширяется образ спасителя, использующего самые разные, иногда откровенно юродивые модели поведения, преодоления зла лицемерия. В руках должен быть меч и другие орудия наказания. В устах – острое, гневное слово, рискованная риторика мести. В голове – мысль о самых разных компромиссах ради достижения цели, не имеющей никакого отношения к эгоизму. Историческая жизнь корректирует идеал. Когда человек обращается к Писанию, он встречается все с тем же Христом, который присутствует в евангельском сюжете. Когда приходит время – перейти от Писания к Преданию, а потом – к социальным условиям своего века, к формам современной жизни, так или иначе потворствующей церковному модернизму, происходит расширение первообраза. Да и сам текст Нового Завета, формально оставаясь неизменным, попадает в зависимость от новых кодов восприятия, поддается герменевтическим стратегиям современного человека, стремящегося обнаружить в Евангелии свою жизнь.

Христианин знает: нищета духа, любовь к врагам, отказ от суда и обличения – это Христос. Мирской человек, практически проверяя высокие истины, убеждается в том, что без компромисса не проживешь. И тогда гнев, и осуждение, вынужденное насилие и даже обман возвращаются как закономерные формы борьбы за правду. Мирской человек – одно из самых очевидных состояний души христианина, поэтому вопрос о перманентном предательстве часто поднимается в нравственном богословии, а исповедь, очищая человека от повседневного Иуды, вновь возобновляет общение с Христом.

Речь идет не только о грехах мысли, слова и дела, которые осознаются как смертельное для человека состояние, но и тех внутренних и внешних действиях, которые способствуют пребыванию христианства в мире. Крестовый поход, инквизиция и орден иезуитов – примеры экстремальных компромиссов с законами социально-государственной борьбы за веру. В этих силовых действиях видимое предательство Нагорной проповеди должно, по замыслу стратегов, привести к безусловной победе добра, независимо от методов священной борьбы. Многим кажется, – и здесь нет смысла приводить конкретные примеры реализации протестантской доктрины, – что само обустройство Церкви в мире, ее сближение с государством, превращение в культ, охраняемый священством, уже говорит о том, что предательство первоначального христианства состоялось.

Евангельский Христос – Богочеловек, в Священном Предании эта интуиция новозаветных авторов была оформлена как богословская идея. В евангельской прозе фигурой масштабного синтеза, Богочеловеком становится Иисус совместно с Иудой. Это не значит, что в рассказе Андреева, в повести Эрдега, в романах Гедберга или Казандзакиса Иисус показан как Бог, просто он нуждается в опоре, ему нужна мирская сила – записанное, зафиксированное слово, запланированное распятие, созданная структура, которой предстоит хранить и преумножать Христа в мире. Мысль о высшей рациональности, помогающей слову стать делом, часто воплощается в Иуде. Его присутствие гарантирует, что христианский сюжет не исчезнет.

Читатель вправе спросить: а не является ли такой Иисус, – нуждающийся в Иуде, часто действующий в согласии с ним, – не является ли такой Иисус антихристом, который стремится предстать настоящим Христом, принося миру сатанинский порядок? Для художественной прозы о евангельских событиях этот вопрос особо важным не является.

Подведем итоги становления имени Иуды в стилизованных апокрифах. Лишь иногда можно назвать Искариота предателем, но нет такого текста, где он стал бы персонификацией зла, явлением сатанинской воли и адептом греха. Даже в романе Михаила Булгакова – в произведении, посвященном суду над человечеством, забывшим о справедливости и милосердии – Иуда выглядит симпатичнее или, по крайней мере, романтичнее Берлиоза и многочисленных бездушных москвичей. В «Мастере и Маргарите» человек, спровоцировавший Иешуа на опасные речи, остается в памяти как влюбленный красавец, умирающий с именем возлюбленной на устах.

В романах Грейвза и Берджесса читатель встречается с неудавшимся спасителем, который стремился избавить Иисуса от им запланированной смерти. Умным наставником, истолкователем и исполнителем пророчеств оказывается Иуда в «Евангелии от Пилата» французского прозаика Шмитта. В романе Тора Гедберга Искариот, ревниво любящий Учителя, находит кульминацию своего чувства в предательстве Иисуса, в его крестной смерти. Совершив эти деяния, герой Гедберга становится истинным апостолом, полнее других познавшим сущность христианской любви, преображающей мир. В рассказе Леонида Андреева Иуда, отправив на крест самого человечного человека, предстает судьей, приговаривающим мир к духовному самоотрицанию, и создателем креста, который вскоре станет основным символом убежавших от Голгофы учеников.

В «Последнем искушении» Никоса Казандзакиса Христа повсюду сопровождает честный зилот, ожидающий прихода Мессии. Именно он, благодаря своей страстной силе, становится верным учеником и соратником, взявшим на себя самые тяжелые обязанности. Другом Иисуса, его сподвижником является Иуда в повести Сильвестера Эрдега «Безымянная могила». Подготовив страдальческую кончину и тайно похоронив друга, Иуда обнаруживает себя как создатель Церкви, стратег побеждающего христианства.

Врага богачей и защитника бедняков встречает читатель в романе Нормана Мейлера. Влюбленным философом и религиозно мыслящим дельцом, умудренным писателем, сохраняющим жизнь по личной просьбе Иисуса, видит себя Иуда в романе Генрика Панаса. В знаменитом рассказе Хорхе Луиса Борхеса Иуда – это Господь, скрывшийся в негативном образе, тайное имя Бога, сбежавшего от людских славословий, просьб и благодарностей.

БИБЛИОГРАФИЯ

  1. Андреев Л. Иуда Искариот (1907) // Андреев Л.Н. Собрание сочинений. В 6-ти т. Т. 2. М., Худож. лит., 1990.

  2. Берджесс Э. Человек из Назарета: Роман (1979): Пер. с англ. В. Бублика под ред. В. Бабенко. М., Текст, 2000.

  3. Борхес Х.Л. Три версии предательства Иуды (1944) / Пер. с исп. Е. Лысенко // Книга Иуды: Антология / Сост., предисл., коммент. С. Ершова. СПб., Амфора, 2001.

  4. Булгаков М. Мастер и Маргарита (1940) // Булгаков М.А. Романы. М., Современник, 1987.

  5. Гедберг Т. Иуда. История одного страдания (1886) / Перев. cо швед. В. Спасской // Книга Иуда: Антология. СПб., 2001.

  6. Грейвз Р. Царь Иисус (1946) // Книга царя Давида: Роман / С. Гейм; Пер с нем. Б. Хлебникова. Царь Иисус: Роман / Р. Грейвз; Пер. с англ. Л. Володарской. Харьков, Фолио; М., АСТ, 2000.

  7. Йетс У.Б. Голгофа (1921) / Пер. с англ. С. Минакова // http://sp-issues.narod. ru/4/yeats.htm

  8. Казандзакис Н. Последнее искушение (1951). Перевод с новогреческого и послесловие О.П. Цыбенко. М, Лабиринт, 1999.

  9. Мейлер Н. Евангелие от Сына Божия: Роман (1997) / Пер. с англ. О. Варшавер. М., Махаон, 2001.

  10. Панас Г. Евангелие от Иуды: Роман (1973) / Пер. с польск. И. Колташевой.  М., Радуша, 1987.

  11. Шмитт Э.-М. Евангелие от Пилата: Роман (2000) / Пер. с фр. А.М. Григорьева. М., АСТ, Ермак, 2003.

  12. Эрдег С. Безымяннная могила (1994) / Пер. с венгер. Ю. Гусева // Иностранная литература, 1998, № 5.

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Л итературное оправдание иуды искариота как дидактический жест iconЛеонид Андреев Воскресение всех мертвых Азбука-классика; 2004
В оценках его творчества читатели были куда более единодушны, чем собратья Л. Андреева по перу. Автора «Иуды Искариота», «Рассказа...

Л итературное оправдание иуды искариота как дидактический жест iconМосква, 9 мая 2005 г. C чей стороны был огромный жест доброй воли?
Фото epa-a. F. I. Москва, 9 мая 2005 г. C чей стороны был огромный жест доброй воли?

Л итературное оправдание иуды искариота как дидактический жест iconУрок литературы в 11 классе подготовила и провела
Тема урока: «Образ Иуды в повести Л. Андреева «Иуда Искариот» или история одного предательства»

Л итературное оправдание иуды искариота как дидактический жест iconУ дверей в столовую Санда остановила его, прикоснувшись к рукаву, первый интимный жест за те три дня, что они провели под одной крышей
У дверей в столовую Санда остановила его, прикоснувшись к рукаву, — первый интимный жест за те три дня, что они провели под одной...

Л итературное оправдание иуды искариота как дидактический жест icon«Теология кризиса» Карла Барта: «оправдание верой»
Возможно, проблемы теологии ХХ века связаны, помимо прочего, с тем, что о современном человеке и мире трудно говорить на языке античной...

Л итературное оправдание иуды искариота как дидактический жест iconЗакупок лекарственных средств на основе протоколов диагностики и лечения больных
Подчеркивается, что фармакоэкономика не наукообразное оправдание снижения расходов на здравоохранение, а «поставщик» объективных...

Л итературное оправдание иуды искариота как дидактический жест iconОт февраля к октябрю
Дидактический материал по разделу "Россия в 1917-1922 гг.: от монархии к советской системе"

Л итературное оправдание иуды искариота как дидактический жест iconКаталог электронных образовательных ресурсов
Планы, конспекты, презентации, методические находки, дидактический материал к уроку 

Л итературное оправдание иуды искариота как дидактический жест iconЭта же книга в других форматах
У дверей в столовую Санда остановила его, прикоснувшись к рукаву, — первый интимный жест за те три дня, что они провели под одной...

Л итературное оправдание иуды искариота как дидактический жест iconТаблица Методический конструктор
Дидактический театр, общественный смотр знаний, интеллектуальный клуб «Что? Где? Когда?»

Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©knu.znate.ru 2013
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница